Афганистан без иллюзий

В годовщину вывода советских войск из Афганистана редактор «Вечернего Омска» Михаил Лебедев поделился несколькими эпизодами своей жизни. В 80-е он был врачом в Баграме
Смелый начмед
На фото справа будущий главред "Вечёрки"
- Завершалась вся эта афганская эпопея. Нужно было эвакуировать людей. Оставить только тех, кто должен был обеспечивать вывод войск. И вот собрали медсестер, загрузили их в три БТРа, еще был КамАЗ с разным барахлом, и отправились из Баграма в Кабул. Боевым приказом я был назначен старшим колонны. Остановились на выезде у КПП штаба дивизии. Надо было отмечаться, все как положено. А перед этим в последний момент на второй БТР старшим сел начмед дивизии - «большой человек». Ему, конечно, все было пофигу - объехал КПП и рванул вперед.

Пока мы отметились, выстроились в колонну, его уже не было видно. Впереди нас тянулась длинная, машин семьдесят, колонна ОБМО (отдельный батальон материального обеспечения). Подъезжаем к головной машине. А там стоит контуженый старший сержант Кошеленко – водитель БТРа, в котором старшим был начмед.

- Кошеленко, что случилось?
Он башкой машет, рукой вперед показывает. Смотрю, БТР начмеда метрах в пятидесяти в кювет съехал. Я девок из БТРа выгнал всех, пулеметчику сказал по-боевому сесть, поехали смотреть, что случилось. Пыль глубокая, чуть ли не по колено. Вижу, нога оторванная лежит и по пыли к БТРу течет струя крови. Паника, конечно. Начал вспоминать, кто там во втором БТРе ехал, кроме начмеда и Кошеленко. А вспомнить никого не могу. А там ведь девки-медсестры, с которыми полтора года вместе работал. Нога вроде мужская…

Оказалось, БТР подорвался на фугасе. У машины стоят тяжело контуженный начмед и двое молодых армян-срочников как ни в чем не бывало. Морды довольные, только посеченные осколками чуть-чуть. Спрашивают, мол, товарищ старший лейтенант, когда дальше поедем? Из-за землетрясения в Армении их тогда домой списали.
- Ну ладно, что ты? Ну завалишь ты его, и что? Нам тут еще месяц сидеть.
Залезли с медсестрой в этот БТР. Оказалось, к начмеду напросились три экспедитора из военторга. У одного сумка в живот забита, у второго грудная клетка полностью разворочена, у третьего ноги оторвало. Один еще живой был. Начали откачивать с медсестрой. А как качать? Всё в крови, скользкое. С ближайшего поста приехал старлей. Решили танк вызвать, чтоб БТР утащить. Ну и всё, стоим с ним курим, руки по локоть в крови. И тут вдоль дороги пацаненок лет пятнадцати бежит, весело посвистывает.

- О, смотри, бача [молодой афганец] бежит, фугас свой проверять, сработал или нет, - говорит старлей.

И это, наверное, один из самых страшных моментов в моей жизни. Я машинально направляю на афганца автомат. А старлей мне:

- Ну ладно, что ты? Ну завалишь ты его, и что? Через месяц мы отсюда уедем, оно тебе надо?

В общем, бог отвел, не стал я его стрелять. Было это 8 декабря 1988 года. Вот такая история про смелого начмеда, который наплевал на все, «махнул шашкой» и рванул вперед колонны. Странно, но жена потом сказала, что в этот день дома лопнула струна на гитаре, которую никто не трогал.
Два журналиста
- Целенаправленно становиться журналистом я не собирался, но после Афгана я бы уволился из армии в любом случае. В основном оттуда возвращаются сумасшедшими. Долгое время приходилось сидеть в медицинском депо и раскладывать имущество, заниматься какой-то ерундой, совершенно никому не нужной. Поэтому я начал один за другим писать рапорта на увольнение, бросал партбилет на стол и все такое. В итоге ушел в связи с полным служебным несоответствием. Время было интересное - девяностый год. Я уволился в никуда. Каких только вариантов не было: иконы рисовать, распашонки для детей шить, бог знает что еще. Любой деятельный человек мог стать олигархом или оказаться в канаве с простреленной головой.
Пока служил - начал писать стишки. А потом случилась такая история. Приехали два журналиста - из «Известий» и «Комсомольской правды» - в командировку в Афганистан. Один погиб, а другого к нам привезли с тяжелой травмой бедра и переломом костей таза. Хирурги его оперировали часов шесть. Потом прилетал его папа, работник ЦК КПСС, привез медроте ящик коньяку, девкам конфет шоколадных пять коробок.
Специально для телевизионной картинки БТР разнесли в щепки. Журналистам кучу медалей надавали.
Журналист Михаил Лещинский за работой
Наша армия в Афганистане была как большая деревня, ничего утаить нельзя.

Что такое журналисты в Афганистане? Три БТРа сопровождения, политруки - целый конвой. Выяснилось, что боец-водитель, который должен был их везти, чего-то перекурил. Лейтенант, старший машины, провел «воспитательную беседу» и посадил на место водителя пулеметчика. Не по уставу, но один черт – рулить БТРом умел каждый. Но молодой боец-пулеметчик не удержал машину и попросту перевернул её на ходу. Все военные, кто сидел на броне, успели отскочить, а корреспонденты нет – одного раздавило, про второго я рассказывал. И всё это мы знаем. И тут вечером по телевизору Михаил Лещинский рассказывает, как два столичных журналиста попали под обстрел бандформирований в Афганистане, на экране останки БТРа, все в дыму и так далее. На самом деле БТР после той аварии остался целым - переверни его на колеса и он дальше поедет. Его разнесли в щепки специально для телевизионной картинки. Журналисты получили медали, история разошлась в прессе.

А я возьми да и напиши в «Сибирскую газету», которая тогда была довольно популярным изданием федерального уровня, как оно на самом деле было. Мне в ответ приходит теплое письмо, мол, надо бы вам больше писать. Почему бы и нет? И пошел я тогда в газету «Молодой сибиряк». В советские времена мне бы ни за что в голову не пришло идти в журналистику, которая была исключительно пропагандистским подразделением.
Без иллюзий
- Сахаров называл эту войну позорной страницей истории и преступной ошибкой. Я всегда относился с симпатией к Сахарову и всем, кто был против этой войны. По моему наблюдению, у человека есть два пути после войны: либо он становится законченным пацифистом, либо со словами «мы были правы и не зря проливали кровь» идет в казаки или бандиты.
Но мы были докторами, ни у кого не оставалось иллюзий, зачем мы здесь. Некоторые денег приехали заработать, я хотел сменить округ - терпеть не мог Подмосковье, где я до этого служил. Чтобы вернуться в Сибирь, не придумал ничего лучше, чем написать рапорт на отправку в Афган. Было понимание, что мы там не нужны. Мы очень разные, даже в физиологическом смысле. Если у нас воспаление легких лечится большим курсом инъекций пенициллина, то афганцам достаточно всего двух флаконов - и всё, пневмонии нет. Там вообще всё другое…
Если у нас воспаление легких лечится большим курсом инъекций пенициллина, то афганцам достаточно всего двух флаконов - и всё, пневмонии нет.

Жалко было медсестер, медсанбат у нас был кровавый. Лечили и своих, и афганцев. К нам частенько заезжали афганские доктора. Был один такой Фархуд, по-моему, учился в Харькове, по-русски хорошо говорил. В медсанбате было отделение реанимации на восемь коек: широкий коридор, стол с лампой и по обе стороны палаты с большими окнами, чтобы из коридора было видно пациентов. Решили там как-то выпить. Притащили на этот стол с лампой спирт, сало, хлеб, крабовые консервы, которые никто жрать уже не мог. И вот заходит Фархуд.

- Будешь?

- Давайте, конечно!

Афганцы любят длинные тосты. И вот сцена. Стоит Фархуд: в одной руке медицинский спирт, в другой бутерброд с салом - и долго произносит тост. Потом поворачивается и через окошко встречается взглядом с бородатым искалеченным ампутантом - старым афганцем. Фархуд падает на корточки, чтобы афганец его не увидел, тихо выпивает и закусывает салом.
Дмитрий Валитов
текст, дизайн, верстка
Читайте также:
Made on
Tilda