Геннадий Великосельский:
"Кутилов говорил правду тем, кто мог стереть его в порошок!"
Геннадий Великосельский (1947 - 2008), близкий друг Аркадия Кутилова.
Разговор с близким другом омского поэта Аркадия Кутилова Геннадием Великосельским состоялся еще девять лет назад, за два года до его смерти. Но по разным обстоятельствам случилось так, что за все это время интервью нигде не было опубликовано.

Сейчас, накануне 75-летия Кутилова, почитателям его таланта будет интересно узнать о бунтарстве, работоспособности и особом голосе поэта. Геннадий Великосельский, который при жизни был хранителем творческого наследия Кутилова, в этом разговоре также прочитал неизвестное читателям стихотворение своего друга.


Кутилов за работой.
– Чем вас удивлял Кутилов? В чем суть его индивидуальности?

– Если говорить о том, что больше всего поражало в Аркадии Кутилове, то это работоспособность. Невероятная, по двадцать часов в сутки, без каких-либо передышек. Уверен, что поначалу даже его уходы в запои были лишь средством отдыха от каторжного творческого труда, на который он сам себя обрек.

Поэтическая индивидуальность Кутилова – это редкое сочетание искренности, блестящей метафорики и высокой красоты интонационного звучания. Это – свой голос. Уникальный, узнаваемый, даже если под стихами на бумаге не стоит подписи. Такими голосами в XX веке обладали Блок, Есенин, Маяковский, Павел Васильев… И Кутилов.


– Как Кутилов начал писать?

– По его собственным словам, серьезно писать он начал «довольно поздно, лет с семнадцати». Предпочтение отдавалось исключительно одному жанру – поэтического пейзажа, его «таежной лирике». Еще позднее, уже после двадцати, когда об этих стихах заговорили, и не в газетах, а в массах, когда их стали читать не с типографских оттисков, а со списков и перепечаток, когда ему начали приходить восторженные письма из самых неожиданных уголков Сибири, – пришло осознание своей значимости в поэзии. Именно тогда главное увлечение его жизни – живопись – отступило на задний план. Аркадий стал писать стихи взахлеб, «запойно».


"В последние десять лет своей жизни Кутилов не напечатал ни строки. Он продолжал писать – поразительно много, но это были странные стихи"
– Можно ли разделить его творчество на этапы: ранний, зрелый, поздний?

– В творчестве Кутилова очень четко прослеживаются три этапа, неразрывно связанных с той или иной степенью благополучия в его личной жизни.

Благополучный период, когда поэт имел дом, семью, работу и нормальные условия для занятий творчеством, закончился в 1968 году. К этому времени его творческий багаж уже впечатлял: «таежная лирика», любовная лирика, добротная многообещающая проза. Он мало печатался, но слухи о нем ходили в литературных кругах всей Сибири, его даже «заметил и благословил» Александр Твардовский.

Следующий этап творчества Кутилова продолжался до середины семидесятых годов. Поэт уже окончательно потерял крышу над головой, работу, семью, но упорно сопротивлялся своему статусу бомжа. Настолько упорно, что именно эти годы стали самыми плодотворными во всей его творческой биографии. Из-под его пера выходит большое количество масштабных произведений: поэмы, повести, поэтические и прозаические циклы. Однако появление в его творчестве яростной социально-гражданской темы привело к тому, что власти наложили запрет даже на упоминание его имени.

В последние десять лет своей жизни Кутилов не напечатал ни строки. Он продолжал писать – поразительно много, но это были странные стихи, которые он зачастую даже и не пытался сохранить, тут же раздавая их случайным людям. Это были стихи, нацеленные на эпатаж, на вызов всему и вся – власти, закону, идеологии, морали, нравственности. Это были хорошо написанные «плохие» стихи, завершающие последний этап в творчестве Аркадия Кутилова.

– Можно ли проследить какую-либо символичность его социального статуса или это лишь проза жизни?

– Аркадия Кутилова часто рассматривают как бомжа, который («ах, подумайте только!») писал стихи. Смакуют это, как некую жареную клубничку, как некую пикантность, совершенно не осознавая, что прежде всего – он был поэтом, вынужденным бомжевать, что он, в сущности, не жил на чердаках, в подвалах и колодцах теплотрасс – он там пил и отсыпался. Причин, по которым он вел такой образ жизни, очень много, и все они – «проза жизни». Главная причина – самая, пожалуй, прозаичная, – алкоголизм.
"За такие стихи, как «Невеста», «Россия, год 37», «Соловей», «Пацифистское», при Сталине – расстреливали, при Хрущеве – сажали, при Брежневе – прятали в психушки!"
– Почему Кутилов вступал в противоречие с Системой? Были ли в его жизни события, заставившие писать антисоветские строки?

– Это было стремление говорить правду вконец изолгавшейся власти, говорить правду тем, кто может стереть тебя в порошок. «Есть упоение в бою!»

А события – они присутствовали не только в его жизни, и в нашей тоже. Идиотская идеология, десятилетиями толкавшая народ к поголовной дебилизации, травля Солженицына и Высоцкого, ввод войск в Чехословакию и Афганистан – все это находило отражение в его стихах. Но мы молчали. А он – кричал. Сегодня кое-кто из нас, тогда молчавших, пытается представить поэта далеким от диссидентства и даже чуть ли не лояльным советской власти.

Да опомнитесь, господа хорошие, бывшие товарищи! Да читали ли вы Кутилова? Или вы просто запамятовали, что за такие стихи, как «Невеста», «Россия, год 37», «Соловей», «Пацифистское», при Сталине – расстреливали, при Хрущеве – сажали, при Брежневе – прятали в психушки? Или вы полагаете, что диссидентами среди поэтов могут считаться только те, кто выкрикивал с фонарных столбов лозунги?

Кстати, путей к разрушению Системы не видели даже диссиденты. Многие тогда понимали, что «Карфаген должен быть разрушен», но путей к этому не видел и не искал никто. Советская власть казалась вечной, а диссидентство было лишь реакцией здравого смысла на происходивший в стране маразм. А «Карфаген» в итоге разрушился сам, по причинам чисто геронтологическим.
– В чем сущность его прозы? Что можно о ней сказать?

– Сохранилось не так уж много образцов кутиловской прозы. Это уже известный читателям цикл «Рассказы колхозника Барабанова», повесть «Соринка», несколько рассказов и новелл. Правда, в архиве Кутилова есть еще и незавершенка: немалое количество наспех сработанных произведений, незаконченных, брошенных на середине, едва начатых.

Занятие прозой требует все же некоторого литературного комфорта – простора письменного стола, возможности кропотливой работы с черновиками, значительных затрат времени. Прозе противопоказано бродяжничество.

Поэтому пристального внимания заслуживает, наверное, лишь прозаический цикл «Рассказы колхозника Барабанова», созданный Кутиловым в относительно благополучный период его жизни. Язык этого сравнительно небольшого цикла рассказов – живописный, поэтичный, щедро насыщенный блестящими метафорами – очень напоминает лексику его «таежной лирики», этакий своеобразный ее перевод на язык прозы.

«Рассказы колхозника Барабанова» убедительно показывают нам, какая прекрасная проза – проза Кутилова – могла бы существовать сегодня в отечественной литературе.
– Был ли у Кутилова человек, которого он мог назвать своим учителем? Какие авторы были любимы Кутиловым?

– Вряд ли таковые имелись среди окружающих его людей: он уже в юности был Мастером. Да и прожил он свою жизнь далеко не в столицах, где еще можно было встретить если не равных, то хотя бы близких ему по одаренности.

Новосибирский критик Владимир Яранцев в своей недавно опубликованной в журнале «День и ночь» замечательной статье, посвященной Аркадию Кутилову, говорит о природе, «выучившей поэта таежно-чистому языку».

Пожалуй, так оно и есть. Подтверждение этому можно найти еще в очень раннем, но уже удивительно зрелом стихотворении Аркадия, где среди названий цветов и трав он свободно и отважно вплетает имена Фета, Бианки, Паустовского, Пришвина, подавая эти имена со строчной буквы, создавая единый и гармоничный перечислительный ряд одушевленных и неодушевленных явлений Природы. Стихотворение начинается с восклицания: «Книга Жизни – мой цвет-первоцвет!» Вот эта Книга Жизни – слияние явлений Природы с воспевающими ее Творцами – и была учителем Кутилова.

Что же касается любимых авторов… В текстах Кутилова, в его письмах, тетрадках и записных книжках – россыпи имен, весь спектр мировой литературы: цитаты, оценки, рассуждения. Но это-то понятно. Удивляют обширные цитаты из работ А. Эйнштейна и Э. Резерфорда, свидетельствующие о его немалом интересе к теоретической физике. У Кутилова есть даже «лирический трактат» под названием «Азбука теории относительности». Этот же «трактат» есть у него и в переложении для детей.

Список философов, упоминаемых и цитируемых Кутиловым, тоже обширен: от его увлеченности древнегреческими авторами (Сократ, Эпикур) до Гегеля, Фейербаха и Дюринга, похоже, заинтересовавших его как философы, подвергавшиеся критике со стороны «отцов-основоположников». Гегелю Кутилов посвятил немало строк, в том числе и вот такое еще не известное читателям стихотворение:
Гегель

Ну, а что же он сделал, этот чертов философ?..

Не придумал ни хлеба, ни лирических грез…

Только лихо скрутил миллионы вопросов,

А потом разрубил, как единый вопрос!


Только враз объяснил ручейки водопады,

Океаны и горы, и планеты во тьме…

Голубые аббаты, короли и солдаты

Обрели свое место в мировой кутерьме.


И в двадцатом, в тридцатом ли веке

Ты услышишь сквозь все голоса,

Как гудит трехступенчатый Гегель,

Прошибая насквозь небеса!


Аркадий Кутилов
– Почему масштабы его известности не соответствуют масштабам его таланта?

– Такова уж действительность, без книги, изданной в Москве, любой провинциальный поэт, даже обладающий высочайшим уровнем одаренности, обречен на местечковый уровень известности. Так было всегда и касалось всех. Сегодня же ситуация осложнилась просто чудовищно: издавать поэтические книги без помощи спонсоров стало невозможно, да и незачем, поскольку книготорговые точки поэзию на реализацию не берут. Если, конечно, речь не идет об именах уже популярных. Вот и получается, что введение в литературный оборот новых имен – заморожено.

Кутилову сейчас как никогда необходима книга в столице. Она необходима всем нам – и понимающим это, и пока еще этого не понимающим, и вообще не ведающим, о ком это, собственно, идет речь. Слишком уж надолго затянулось признание самого факта существования этого имени в русской поэзии.

Сдвинуть ситуацию с мертвой точки могли бы наши областные власти, если бы наконец поняли, что уникальное поэтическое творчество Аркадия Кутилова способно прославить Омск на всю Россию. Надо лишь профинансировать его книгу в столице и взять на себя задачу реализации тиража в Москве.

Недавно меня уверили, что понимание такое появилось. Только вот особого оптимизма уже нет – порастрясен на ухабах нашей действительности.

Со времени гибели Кутилова прошло более двух десятилетий. Его поэзия еще не забыта – благодаря лишь кучке энтузиастов, среди которых есть и имена Евгения Евтушенко, Виктора Астафьева, Вадима Кожинова, Жанны Бичевской…

Благодаря кучке энтузиастов порадовал и последний год: ГТРК «Омск» сняла документальный фильм об Аркадии Кутилове; литературный музей имени Ф.М. Достоевского провел выставку, посвященную его творчеству; в солидных толстых журналах появились серьезные анализы его поэзии; в селе Бражниково Колосовского района был создан его музей; в Колосовке издан небольшой сборник стихов. Огромное спасибо всем этим людям!
Дмитрий Валитов
текст, дизайн, верстка
Читайте также:
Made on
Tilda