истории

«У нас была своя война»

Истории ликвидаторов катастрофы на Чернобыльской АЭС
Ровно 30 лет назад, 26 апреля 1986 года, случилась крупнейшая атомная катастрофа – взрыв реактора на Чернобыльской АЭС. Ликвидация аварии продолжалась три года, за это время в ней приняли участие более 600 000 человек. Из Омской области в Чернобыль отправились около полутора тысяч, из них более 800 получили инвалидность. Шестисот участников ликвидации сегодня нет в живых. Мы узнали и записали истории пяти ликвидаторов.
Алексей Казанцев
Работал в составе комплексной экспедиции им. Курчатова с 13 июня по 24 декабря 1986 года
Я работал стропальщиком: принимал «чистую технику», которую отправляли с «материка», то есть из незараженной зоны, на станцию, а «грязную» отправлял обратно - на сохранение. В зону ушел добровольцем, будучи солдатом-срочником, и в итоге провел там шесть месяцев, с июня по декабрь 1986 года - сначала в посёлке Иванково, в 30 километрах от АЭС, потом был переброшен в Песковку.
Техника, которая использовалась при ликвидации последствий аварии на АЭС, хранилась на специальном полигоне в зоне отчуждения. Однако в начале 2016 года выяснилось, что практически все машины пропали из мест хранения
Сначала служил в Подмосковье, потом стало известно, что я занимался спортом, и меня вызвали в Москву, взяли в сборную по легкой атлетике. У меня было большое спортивное будущее, но я выбрал другую дорогу. Когда взорвалось – написал рапорт и поехал добровольцем.

Мы осознавали серьезность ситуации, знали, что это опасно для здоровья, хотя, может быть, не очень понимали, что такое вообще радиация. Но нами тогда двигала какая-то романтика, жажда подвига. Помню, что там было много военных, мало гражданских и совсем не было детей. Особенно запомнилось, что оттуда улетели абсолютно все птицы – не было видно даже воробьёв или голубей.
Юрий Соловьёв
Заместитель командира второго батальона полка гражданской обороны с 21 марта по 30 мая 1967 года
Наш батальон вышел на очистку кровли третьего энергоблока Чернобыльской АЭС, одного из самых опасных участков, куда произошел крупный вброс радиоактивного топлива.

Работа наша, если говорить просто, заключалась в том, что мы снимали с крыши вместе с рубероидом приставшую к нему радиоактивную грязь, которую выбросило из 4-го энергоблока. Уровень радиации колебался между 400 и 800 рентген, а иногда доходил до такого уровня, который не мог измерить ни один существующий тогда прибор, то есть больше 10 000 рентген.
Сначала максимальная доза была 25 рентген, потом 10. В обычной жизни человек не может получить больше одного рентгена за год.
Тот самый снимок, за который каждый из запечатлённых получил по 0,35 рентгена
Существовала предельно допустимая норма: в сутки ликвидатор должен был получить не более одного рентгена, поэтому рабочая смена составляла всего 10–20 секунд. Однажды мы с товарищами выбежали на крышу сфотографироваться – за этот снимок, сделанный за секунды, каждый из нас получил по 0,35 рентгена.

В основном туда отправляли солдат из запаса, старше 30 лет, у кого уже было двое детей. Отправляли в основном на полгода, но редко кому удавалось пробыть там так долго, дозу набирали за полтора-два месяца. Сначала максимальная была 25 рентген, потом снизили до 10, а после – до 5. Один выход – это 0,7–0,8 рентгена. Если набрал 0,9 – следующие два дня остаешься в полку. Для сравнения: в обычной жизни человек, который проходит рентген и флюорографию, не может получить больше 1 рентгена за год.
Наша смена длилась меньше, чем дорога до станции. Как проходил наш рабочий день? В пять утра подъем и завтрак, в шесть – построение и посадка в машины. Путь на станцию занимал часа два, так что приезжали мы где-то к началу девятого. Поднимались в санпропускник, снимали с себя всю форму, проходили и с другой стороны получали рабочее обмундирование: комбинезоны, фуфайки, шапки, ботинки.

Сначала проводилась разведка участка: выходили гражданские дозиметристы, проводили замеры уровня радиации, составляли карту, потом выходили мы, составляли свою и сличали результаты, определяли, где и кто будет работать. После этого выходили и «отрабатывали карту» – смена в сто человек выходила по десятке, причем у старшего смены была задача: если с одной стороны площадки был общий фон сто рентген, а с другой – двести, то он должен был успеть за десять секунд поменять местами крайних, чтобы никто не получил слишком большую дозу облучения.
Приходилось несколько раз чистить одну площадку, если поднявшийся вдруг ветер приносил кусочек радиоактивного графита даже размером с горошину.
Отработав десять секунд, возвращались вниз. Идешь в санпропускник, моешься с дегтярным мылом и проходишь через специальный прибор: горит зелёный – хорошо, проходи. Красный – мойся заново. Новая одежда, которая только что была тебе выдана, отправлялась на утилизацию. Час-полтора уходило на то, чтобы все сто человек отработали.

Что можно успеть за десять секунд? Много чего. За это время один человек может снять рубероид на площади в один квадратный метр, а двое – загрузить мешок мусора. Инструменты самые простые: лопаты, приваренные к ломам топоры, метлы. Иногда приходилось несколько раз чистить одну и ту же площадку, если поднявшийся вдруг ветер приносил кусочек радиоактивного графита даже размером с горошину.

Чуть больше чем за месяц батальон очистил от мусора кровлю третьего энергоблока, после чего началось строительство крыши и металлического каркаса. Тогда энергоблок еще планировали запустить, но этим планам не суждено было сбыться.
Я помню первый день выхода на атомную станцию. День был пасмурный, начало девятого утра. Огромный корпус станции тяжелого серого цвета, саркофаг, реактор. Тишина если не зловещая, то напряженная, и при этом – огромный и слаженный поток людей и транспорта, словно огромный муравейник. Первое время страх, конечно, был – особенно когда стрелка дозиметра упирается в максимум, а ты должен идти дальше и работать. Но уже через три дня страх проходил.
Наш сибирский полк химической защиты выполнял массу мероприятий начиная с самого 86-го года: собирал загрязненный грунт, строил дороги, очищал деревни и города, в том числе Припять, которую так и не смогли окончательно очистить, вырубал знаменитый рыжий лес вокруг станции – там был прекрасный сосновый бор, а после аварии деревья стали желтеть.

Когда меня спрашивают, был ли я на войне, я отвечаю, что у нас была своя война. Из 40 офицеров полка гражданской обороны в Омске 15 прошли через Чернобыль. К сожалению, многих уже похоронили: на наше здоровье это хорошего влияния не имело.
Александр Беляев
Работал в зоне ликвидации с 14 января по 16 апреля 1987 года
Когда случился взрыв, я был уже на гражданке, работал на предприятии, меня вызвали в военкомат и сказали, что едем на шестимесячные курсы по переподготовке. Я узнал, что еду в Чернобыль, когда уже вручили вещмешок. Отказываться не в моем характере, задача поставлена – значит, надо выполнять, я в свое время не просто так принимал присягу на верность Родине.

Работу мы выполняли разную: сначала чистили крышу третьего энергоблока, потом вырубали рыжий лес, после крыши это была основная работа. Около 10 квадратных километров хвойных деревьев, прилегающих к электростанции, приняли на себя большую долю радиоактивной пыли и погибли, окрасившись в буро-красный цвет.
Стронций осел на ветках деревьев и при каждом порыве ветра разносился. Надо было вырубить лес, снять метр грунта и всё это захоронить. Длительность смены зависела от уровня радиации в момент работы. Выделялся участок и определялся средний радиационный фон по четырём углам и центровой точке: замерялся уровень, складывался и делился на пять.

Тогда действительно был такой термин «биороботы», это не выдумка журналистов, как может показаться. Его в основном использовали вольнонаемные, которые приехали от предприятий. На самые опасные участки их не пускали, они говорили: «Сейчас приедут биороботы и все зачистят». Нам это было по барабану, нам поставили задачу, и она должна была быть выполнена, это было главное. Страшно не было ни там, ни там – пули не свистят, взрывов нет, работа как работа.
Александр Куксгаузен
Командир химвзвода на 4-м энергоблоке с октября по декабрь 1987 года
– Мы работали прямо под саркофагом, по 20 секунд в сутки, нашей задачей было сделать дорогу до реактора и пустить туда измерительное оборудование, – рассказывает Александр Сергеевич. – Сначала там работали гражданские, они сделали каркас и обшили его досками, они работали по семь минут и буквально сгорали там. Наша задача была обшить стены свинцом для защиты.

Работали по два человека, один хватает лист свинца, другой бежит с молотком. Успели или не успели прибить – через двадцать секунд их отзывают назад, за ними следующие. Это очень трудная работа. Свинец обеспечивал защиту, поэтому постепенно время смены увеличили до полутора минут. Когда мы прошли тоннель полностью и подошли к стене реактора, четверо добровольцев опустили туда оборудование.
После этого я занимался дезактивацией в 30-километровой зоне, но это было не так сложно. Нам еще повезло, буквально перед нашим прибытием максимальную дозу снизили с 25 до 10 рентген. Я получил восемь, но и это, естественно, повлияло на здоровье. Ушёл на инвалидность молодым, головные боли, ну как у всех, что я вам буду рассказывать. Никакой карьеры не стало: по возвращении должны были поставить начальником в строительно-ремонтном управлении, но когда приехал – было уже не то настроение.

Льготы, конечно, есть. Но сейчас пытаемся бороться за их восстановление в первоначальном виде. За коммунальные услуги, например, раньше были на всю семью, а сейчас на одного. Теперь вот за автомобили мощностью до 300 лошадей не будут брать налог, хотя, говорят, до ста лошадей и так не надо было платить – а я всё равно платил. Вот так.
Денис Мордвинов
Сын ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС
Мой отец, Владимир Вениаминович Мордвинов, был в числе ликвидаторов. Но всё, что я об этом знаю, мне рассказала мама. Сам отец об этом никогда не говорил.
Из детства помню, что дома постоянно были коробки со сгущенкой: водку для эмоциональной разгрузки ликвидаторам не давали, вместо этого полагались сладости в огромном количестве. В Советском Союзе синонимом сладостей как раз была сгущенка. Ее отцу выдали в «зоне». Естественно, я ее ел, ни о чем не подозревая. Из домашних эти банки дозиметром тоже никто не проверял.

Отец на момент Чернобыльской катастрофы уже отслужил срочную службу. Сразу после аварии военкоматы вызывали офицерский и сержантский состав в запасе и предлагали отправиться на работы по ликвидации. Ну, естественно, там какие-то деньги предлагали, я не особо в курсе, но наверняка не маленькие для нашей семьи. Отец согласился.
Эта поездка навсегда изменила отца. Как будто другой человек приехал. Вернувшись, он начал пить. Это его в итоге и сгубило.
Их отряд занимался дезактивацией почвы в окрестностях Припяти. Суть всей этой дезактивации была в том, что там ездил бульдозер и снимал верхний слой почвы, они эту почву запаковывали в герметичные мешки, грузили на КамАЗы, и потом это все вывозилось на специальный могильник. Жили они там же, неподалеку, в какой-то деревне - то ли Николаевка, то ли Зуевка, не важно. Тогда еще не было такого понятия, как 30-километровая зона.

Отец поехал туда практически сразу после аварии 30 апреля. Никто из ликвидаторов тогда не знал о масштабах катастрофы и опасности, которой они подвергаются. Напяливали армейский защитный комплект, противогаз - и всё. Как рассказывала мать, главным воспоминанием о Чернобыле у отца была тошнота. В их отряде всех постоянно тошнило. Даже выдавали специальные таблетки, чтобы не рвало и можно было элементарно принимать пищу.
Эта поездка навсегда изменила его. Вернувшись, он начал пить. Как мать ни старалась его исправить, ничего не получалось. Как будто другой человек приехал. Это его в итоге и сгубило. Он вообще не любил ходить по врачам, хотя многие после Чернобыля вообще не вылазили из больниц. В 2004 году он умер. Вскрытие показало, что от опухолей в результате облучения в его организме не было живого места. Опухоль мозга, опухоль легких, в желудке опухоль…

Я до сих пор интересуюсь теми событиями. Они, так или иначе, сопровождают меня по жизни. Будучи подростком, я читал всё, что выходило в прессе, покупал книги про Чернобыль. Даже компьютерные игры типа «Сталкера», которые тогда появились, меня захватывали намного сильней остальных, как мне кажется. Потрясал воображение этот дух опасности, причем невидимой опасности. Чернобыль - это всё-таки часть истории моей семьи, и воспоминания нет-нет да нахлынут.
Павел Креслинг
Дмитрий Валитов
Фото предоставлены Омской региональной общественной организацией инвалидов «Союз Чернобыль».
*
Читайте также:
Made on
Tilda